1943 Когда часы пробьют двенадцать






Название1943 Когда часы пробьют двенадцать
страница7/42
Дата публикации22.09.2013
Размер4.86 Mb.
ТипДокументы
ley.se-todo.com > Литература > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   42

Последняя ночь

Я получил письмо, на которое не могу ответить: его автора нет больше в живых. Он не успел отправить письмо, и товарищи приписали: «Найдено у сержанта Мальцева Якова Ильича, убитого под Сталинградом».

Яков Мальцев писал мне:

«Убедительно прошу вас обработать мое корявое послание и напечатать в газете. Старшина Лычкин Иван Георгиевич жив. Его хотели представить к высокой награде, но батальон, в котором мы находились, погиб. Завтра или послезавтра я иду в бой. Может быть, придется погибнуть. В последние минуты до боли в душе хочется, чтобы народ узнал о геройском подвиге старшины Лычкина».

Я исполняю последнее желание погибшего сержанта. Вот его рассказ о старшине Иване Лычкине:

«Это было на Северо-Западном фронте в августе 1941 года, в самые тяжкие дни отступления. Немцы превосходящими силами зашли в тыл. Впереди оказался наш батальон. Двое суток они отбивали атаки немцев. Положение было серьезным — у них не хватало снарядов, патронов, гранат. Старшине Лычкину и пяти бойцам поручили доставить боеприпасы батальону.

Мы погрузили все на пять повозок и двинулись лесом. На дороге стояли немцы, мы слышали их крики. Свернули вправо, проехали часа три, не знали, правильное ли направление, но старшина был спокоен. Спрашиваем: «Туда ли?» Он вместо ответа приказал приготовить пулемет, винтовки, гранаты. Еще час прошел — никого. Мы хотели кормить лошадей, но старшина не разрешил: «Сейчас встретим немцев. Может быть, придется здесь погибнуть, но есть задание — доставить боеприпасы. Патронов и гранат не жалеть. Если окажемся в безвыходном положении, взорвать повозки».

Шоссе, а на нем немецкий патруль. Старшина, маскируясь за кустарником, добрался до немца и бесшумно «снял» его. Мы пересекли шоссе. Снова лес, но здесь ни дорожки, ни тропинки. Пришлось прорубать кусты. Так доехали до опушки. Остановились. Недалеко была деревня Бойцово. Нам предстояло проехать триста или четыреста метров открытым полем, а там дальше снова лес. Старшина сел с пулеметом на первую повозку, и мы понеслись галопом. Казалось, в поле никого, а тут сразу — пулеметы, автоматы. Немцы стреляли со всех сторон. Мы попали в ловушку. Это было наше боевое крещение.

На полпути остановились в овраге. Заняли круговую оборону. От деревни отделились семь немцев. Старшина пустил первую очередь. Немцы упали. Из деревни открыли бешеный огонь. Мы не отвечаем. Потом все замолкло. Мы хотели было двигаться дальше, но немцы нас опередили, они поднялись и, сжимая кольцо, стали продвигаться к нашим повозкам. Старшина приказал: «Без команды огонь не открывать». Немцы в 400 метрах. Мы молчим. Вот уже только 200 метров отделяют нас от подлецов. Мы волнуемся. Наконец слышим команду: «По собакам огонь!» Немцы не ожидали такой встречи, дрогнули, залегли. Так повторялось три раза.

Наступила ночь. Старшина дважды ходил в разведку — искал лазейку, но ничего не нашел. А утром немцы снова пошли в атаку. В тот день они нас четыре раза атаковали, но каждый раз мы отбивали их. Ночью немцы попытались нас взять врасплох, но старшина их перестрелял из пулемета.

Третий день. Взбешенные нашим сопротивлением, немцы открыли ураганный огонь — пулеметы и минометы. Убиты две лошади. Разбили одну повозку. Мы отодвинулись по лощине вниз. Миной был тяжело ранен красноармеец Купряжкин, он вскоре скончался. Немцы пошли в восьмую атаку. От сильного перегрева у старшины отказал наш единственный пулемет. Атаку мы отбили винтовочным огнем и гранатами. Глядим — в лощине три немца. Они были шагах в двадцати от нас. Старшина заколол двоих, третьего задушил руками.

Кольцо вокруг нас сжималось. Положение казалось безвыходным. Очень мучила жажда. Мы взяли немецкие автоматы. Отбиваем атаку. И вот в самую трудную минуту Васильев и Хромов отделяются от нас и с поднятыми руками идут к немцам. Две коротких очереди из автомата — старшина убил предателей. Осталось трое — старшина, Плешивцев, я.

Немцы снова открыли губительный огонь. Старшина тяжело ранен в руку, но он не двинулся с места. Правая рука цела, и старшина стреляет, приговаривая: «161... 163...» От большой потери крови он потерял сознание, но быстро пришел в себя. Он приказал Плешивцеву перегрузить все с разбитых повозок. Третьи сутки без пищи и без воды. Есть не хотелось, но вот пить — все пересохло во рту. Было тяжело, зачем скрывать, но, воодушевленные нашим старшиной, мы думали об одном: как бы доставить батальону боеприпасы.

Стемнело. Старшина снова пошел в разведку. Он долго пропадал, казалось, уже не вернется. Вдруг видим, пришел, улыбается — доволен. Мы тронулись по лощине, незаметно добрались до опушки леса, а немцы открыли огонь в противоположном направлении. Что случилось? Старшина, оказывается, нашел провод — примерно триста метров, привязал пустой ящик — со стреляными гильзами, зацепил за дерево и за повозку. Только мы тронулись, ящик покатился в другом направлении. Эта обмануло немцев, они туда начали стрелять. А мы вышли из кольца.

Мы доехали до разобранного железнодорожного полотна. Тут нам преградил дорогу немецкий легкий танк. Мы остановились, ползком подошли к машине на пять метров, встали и с криком «ура» бросились вперед. Мы захватили двух немцев, исправный танк. Водить танк никто из нас не умел, но общими усилиями завели и двинулись. Так мы благополучно довели танк до расположения батальона, доставили боеприпасы. Старшина имел на своем счету исправный танк, свыше двухсот убитых немцев, двух пленных, три автомата.

Старшина Лычкин остался в части, несмотря на тяжелое ранение. Только по настоятельному требованию Героя Советского Союза майора Зайюльева он направился в госпиталь».

Это было полтора года тому назад. В горькие дни отступления такие люди, как старшина Иван Лычкин, закладывали фундамент победы. На пути германской армии встали смельчаки. Трое вышли победителями из неравного боя.

Но, думая о подвиге старшины Ивана Лычкина, я неизменно возвращаюсь мыслями к погибшему под Сталинградом сержанту Якову Мальцеву. Он молчал о себе: как будто он ничего и не сделал. Всех убитых немцев он занес на счет своего боевого друга. Рассказ о подвиге Лычкина озаряет бледное лицо Мальцева. Я не знаю, как ему было суждено умереть, но я знаю, что он погиб смертью героя. Он погиб под Сталинградом, когда на востоке едва проступала заря нашей победы. Друг Ивана Лычкина не мог погибнуть иначе.

Я думаю о том, как Мальцев писал свое письмо. Это было перед боем. Товарищи молчали, курили, каждый о чем-то напряженно думал среди предгрозовой тишины. Что томило Мальцева? Не страх, не тоска, даже не думы о близких, а наверно, были у него и дом и родные. Мальцев болел одним: вот он умрет, и никто не узнает о подвиге Ивана Лычкина. Высокое чувство — дружба воодушевляла Мальцева в последнюю ночь перед боем, в последнюю его ночь. Много в войне жестокого, темного, злого, но есть в ней такое горение духа, такое самозабвение, какого не увидишь среди мира и счастья.

10 марта 1943 г.
18 марта 1943 года

В первый весенний день дошел до меня номер «Марсельезы» с письмом мне. Письмо было написано осенью. С тех пор аисты успели слетать в Африку и вернуться оттуда. С тех пор снег успел покрыть степи Дона и уйти. В письме Франсуа Килиси высказал как почти неисполнимое желание: «Сталинград может и не пасть». Сталинград не пал — пала армия фон Паулюса. В письме речь шла о французских изменниках. После ноября мы увидали новые рекорды предательства.

Однако письмо не устарело: это ведь не комплименты, которыми обмениваются дипломаты, это обрывки фраз в боевых порядках.

Чутье народа надежней выкладок чересчур умудренных политиканов. Чутье народа подсказало Франции значение событий на востоке. Это может показаться парадоксом, и все же это трезвейшая истина: первая большая битва за Францию была выиграна не в южных песках, а в снежной степи. Недаром осенью и зимой в маленьких городах Пикардии или Савойи люди повторяли одно слово: «Сталинград».

В 1914 году русские, жертвуя собой в Восточной Пруссии, закрыли немцам дорогу в Париж.

В 1942 году Красная Армия, отбивая атаки врага среди развалин Сталинграда, открыла союзникам дорогу в Париж. Она открыла Франции дорогу во Францию. Неудивительно, что битва за далекий Сталинград взволновала марсельцев больше, чем перестрелки на близком побережье.

Геббельс вынужден теперь признать, что Германия зимой потеряла не только территорию, но значительную часть техники и живой силы. Каждый француз понимает, что русская зима подготовила французскую весну. Будет ли весна весной? Это зависит от наших друзей. Это зависит и от самих французов.

Мы знаем отвагу небольшой, но духовно крепкой армии Сражающейся Франции. Мы знаем патетическое Сопротивление французского народа, его забастовки, демонстрации. С восхищением мы следим за борьбой французских партизан. В своем письме Франсуа Килиси говорил, что национальное восстание Франции началось. Он говорил это, справедливо гордясь первыми стачками неукрощенных французских рабочих.

С тех пор прошло пять месяцев. Национальное восстание стало явственнее и шумнее, скрещенные на груди руки протянулись к оружию. Появились первые отряды вольных стрелков.

Трудно сейчас определить всю степень измены Виши. Рабочие, которых Петэн и Лаваль отправляют на восток, готовят оружье против Франции. Эти рабочие брошены и в города захваченной Украины. Славные металлисты Парижа и Сан-Этьена вынуждены исправлять танки, которые идут на Красную Армию. Лаваль и Петэн давно перестали быть марионетками, они стали мелкими ярмарочными фокусниками. Марионетки — это те французы, которые еще почитают французом маршала-предателя. Франция — санаторий для немецких дивизий, Франция — цейхгауз и арсенал Гитлера. Виши для Гитлера больший союзник, нежели нищая и битая Италия. Благодаря измене Виши, благодаря трусости колеблющихся Франция стала основной опорой врагов Франции.

Какой вывод должен сделать из этого любой французский патриот?

Один: французский народ мог ждать в 1941-м, он не может ждать в 1943-м.

Дивизии, взявшие Харьков, прибыли из Франции. Напрасно некоторые иностранные специалисты пытаются уменьшить значение этого факта ссылкой на то, что дивизии, разбитые под Воронежем, под Ростовом, под Курском, направлены во Францию. Кладбище автомобилей — это не автомобильный парк, тысяча немцев, переживших разгром, — это не боеспособный полк. Гитлер отсылает во Францию обмороженных неврастеников. Гитлер снимает с Атлантики крепкие дивизии.

Битвы этой весны и лета, битвы в России будут для Франции битвами жизни и смерти. Более чем вероятно, что Гитлер еще раз попытается сыграть ва-банк на востоке. Армия Сражающейся Франции — это только единица в рядах союзных армий. Но Франция — это великая держава и великий народ. Франция не может перейти на роль спящей красавицы, которая ждет рыцаря. Франция не может вздыхать у окна и глядеть на море. Франция хочет жить. Следовательно, Франция должна воевать.

От лесов Белоруссии куда дальше до линии фронта, чем от Парижа до Лондона. Двадцать месяцев партизаны России ведут войну против захватчиков. Они сковывают немецкие дивизии. Они нарушают немецкие коммуникации. Они уничтожают технику и живую силу противника. Они сражались и в месяцы нашего отступления, и в месяцы затишья на фронте: для партизан нет передышки. Они помогли Сталинграду остаться Сталинградом. В степях Украины, в болотах Новгорода, в лесах Смоленщины они подготовляли победы на Кавказе и на Дону. Что было бы, если бы они говорили: подождем, пока Красная Армия перейдет в наступление?

На заводах Харькова, Днепропетровска, Запорожья немцы пытались ремонтировать свои самолеты и танки. Советские рабочие не бастовали. Советские рабочие направили весь свой ум, все свои технические навыки на одно: саботировать ремонт машин, взрывать цеха, портить танки и самолеты. Советских рабочих за это не лишали хлебных карточек. Советских рабочих за это вешали.

Есть эпохи, когда слово — героика, когда «не могу молчать» Льва Толстого или «я обвиняю» Эмиля Золя обходят мир. Есть и другие эпохи, когда смерть буднична, когда за право быть честным человек расплачивается головой.

Что приключилось со времени письма Франсуа Килиси?

Французский народ взялся за оружие. Я знаю, что у него мало оружия: он был разоружен в 1940 году Петэном, Лавалем, Шотаном и многими другими, имена которых сейчас не принято называть. Но карабин в руке француза становится шестиствольным минометом. Франция — страна воинов. Напрасно ее представляли только как Бекон-ле-Брюер, только как «кафе де коммерс». Это страна баррикад и Вальми, это страна Марны и Вердена. Бои в Савойе для освобождения Франции, для ее будущего независимой державы важнее многих переговоров и разговоров.

Весна началась. Нас ждут большие испытания. Раненый немецкий зверь способен еще причинить нам много зла. Гитлер мечтает о реванше за Сталинград. Мы готовы к новым битвам. Мы знаем, что у нас есть боевые друзья. Мы не забываем о нашем старом и вдвойне дорогом в горе друге — о французском народе. Мы твердо верим, что он героически будет бить по тылам германской армии. Мы верим, что французские рабочие от итальянской забастовки перейдут к хорошему французскому восстанию. Мы верим, что французские франтиреры не устанут истреблять немецкие эшелоны и немецкие гарнизоны. Для нас Франция не театр возможных военных операций. Для нас Франция — это прежде всего французский народ. Для нас Франция — это прежде всего наш союзник. Дипломат говорит другому дипломату об уступках, о границах, о параграфах договоров. Солдат говорит другому солдату: «Вот здесь мы, вон там враг — огонь по врагу!»
6 апреля 1943 года (Судьба Европы)

Недавно мне пришлось побывать в Гжатском районе — освобожденном от немцев. Слово «пустыня» вряд ли может передать то зрелище катаклизма, величайшей катастрофы, которое встает перед глазами, как только попадаешь в места, где захватчики хозяйничали семнадцать месяцев. Гжатский район был богатым и веселым. Оттуда шло в Москву молоко балованных швицких коров. Оттуда приезжали в столицу искусные портные и швейники. Причудливо в нашей стране старое переплеталось с новым. Рядом с древним Казанским собором, рядом с маленькими деревянными домиками в Гжатске высились просторные, пронизанные светом здания — школа, клуб, больница. Были в Гжатске и переулочки с непролазной грязью, и подростки, мечтавшие о полете в стратосферу.

Теперь вместо города — уродливое нагромождение железных брусков, обгоревшего камня, щебня. Гжатск значится на карте, он значится и в сердцах, но его больше нет на земле. По последнему слову техники вандалы нашего века уничтожали город. Они взрывали толом ясли и церкви. Врываясь в дома, они выбивали оконные стекла, обливали стены горючим и радовались «бенгальскому огню»: Гжатск горел. В районе половина деревень сожжена, уцелели только те деревни, из которых немцы удирали впопыхах под натиском Красной Армии. Мало и людей осталось. Шесть тысяч русских немцы угнали из Гжатска в Германию. Встают видения темной древности, начала человеческой истории. Напрасно матери пытались спрятать своих детей от гитлеровских работорговцев. Матери зарывали мальчишек в снег — и те замерзали. Матери прикрывали девочек сеном, но немцы штыками прокалывали стога. По улицам города шли малыши 12–13 лет, подгоняемые прикладами: это немцы гнали детей в рабство. Порой угоняли целые семьи, целые села. Район опустел. Голод, сыпняк, дифтерит и застенки гестапо сделали свое дело.

Но, может быть, еще страшнее этого физического истребления моральное подавление человеческого достоинства. Когда попадаешь в город, освобожденный от немцев, пугают не только развалины и трупы, пугают и человеческие глаза, как бы отгоревшие. Люди говорят шепотом, вздрагивают при звуке шагов, шарахаются от тени. Я видел это в марте в Гжатске. Я видел это и в феврале в Курске.

В начале войны газеты говорили о том, что несет миру фашизм. Теперь мы видим, что фашизм принес захваченным немцами областям. Слово «смерть» слишком входит в жизнь, оно здесь не на месте, лучше сказать «небытие», «зияние», и права старая крестьянка, которая скорбно сказала мне о фашистах: «Хуже смерти».

Когда глядишь на запад, видишь странные картины, где-то далеко есть такой же Курск и такой же Гжатск. Их называют сначала близкими нам именами — Минском или Черниговом. Потом имена меняются. Вот это пепелище было французским городом Аррасом. Вот эти расстрелянные вывезены из чешского города Табора. Крайний западный район Бретани, мыс Европы, обращенный к Новому Свету, французы называют латинским словом «финистер» — «конец земли».

От Гжатска до Бреста, до Финистера — та же ночь, то же запустенье, те же картины издевательства, умерщвления, варварства. «Конец земли» стал концом великой европейской ночи.

Мы страстно любим свою землю, свои истоки, свою историю. Мы гордимся нашей славянской Элладой — Киевской Русью, стройностью Софии, плачем Ярославны, классической ясностью Андрея Рублева, гражданскими вольностями Новгорода, ратными делами Александра Невского и Дмитрия Донского. Но никогда мы не отделяли нашей культуры от европейской. Мы связаны с ней не проводами, не рельсами, но кровеносными сосудами, извилинами мозга. Мы брали у других, и мы давали другим. Только неучи могут представлять Россию как дитя, двести лет тому назад допущенное в школу культуры. Заветы древней Греции, этой колыбели европейского сознания, пришли к нам не через Рим завоевателей и законников, но через Византию философов и подвижников. Достаточно сравнить живопись Андрея Рублева с фресками мастеров раннего Возрождения — Чимабуэ или Джотто, чтобы увидеть, насколько ближе к духу Эллады, к ее ясности и веселью старое русское.

Когда в XIX веке Россия поразила мир высотами мысли и слова, это не было рождением, это было зрелостью. Кто скажет, что больше волновало Пушкина — стихи Байрона или сказки няни Арины? Передовые умы России в прошлом столетии жили страстями Европы, ее надеждами, ее горем. Они внесли в европейское сознание русскую страстность, правдивость, человечность. В «неистовстве» Белинского, подвижничестве Чернышевского, в героизме русских революционеров видны не только дары Запада, наследие гуманизма и французской революции, в них чувствуется и то искание правды, которое было историческим путем русской культуры: «взыскующие града». Вот почему Толстой и Достоевский, Чайковский и Мусоргский обогатили любого культурного европейца, углубили и расширили само понятие Европы. Вот почему Ленин остается и образцом государственного гения России и вершиной всеевропейской и общечеловеческой мысли.

Мы понимаем горе Франции или Норвегии не только потому, что у нас есть Гжатск, Харьков, Минск, но и потому, что нам бесконечно дорога судьба европейской культуры.

Мы понимаем горе Франции, потому что Толстой для нас связан со Стендалем, потому что разрушенные немцами дворцы города Пушкина — братья Версаля, потому что декабристы вдохновлялись Декларацией прав человека и гражданина, потому что Тургенев жил в Буживале и потому что Рудин умер на парижской баррикаде. Мы понимаем горе Норвегии, потому что один из лучших театров мира, МХАТ, глубоко пережил исступление старого Ибсена, потому что наши исследователи шли по тем же путям, что и «Фрам» Нансена. На трагедию Европы мы смотрим не со стороны — это трагедия всей нашей культуры.

Тысячу дней гитлеровцы топчут завоеванные ими страны Европы. Я повторяю: тысячу дней. Стал страшным еще недавно цветущий, но многообразный материк. Смерть монотонна. Достаточно увидеть Воронеж, Вязьму, Истру, чтобы представить себе множество европейских городов. Немцы или их ставленники не могут восстановить разрушенное: все их силы направлены на дальнейшее разрушение. Так до сих пор испанский город Герника — пепелище, улицы Альмерии — мусор. За пять лет генерал Франко не сумел отстроить Барселону или Мадрид. Испанцы не могут заняться своим домом, они вынуждены обслуживать интендантство Германии и умирать за Берлин под Ленинградом.

Развалины Роттердама похожи, как близнецы, на развалины Белграда. Север Франции, напоминавший каменный муравейник, где улицы одного города переходили в улицы другого, стал каменной пустыней. Города побережья Атлантики расщеплены и сожжены.

Что стало с людьми? Одна женщина в Гжатске, у которой немцы угнали четырех детей, а потом сожгли дом, сказала мне: «Дом — дело наживное. А без детей не прожить...» Немцы посягнули не только на древние камни Европы, они растоптали ее тело, ее молодость, ее детей. Люди лишены простейшего права: жить на своей земле. Подпольная французская газета «Вуа дю нор» сообщает, что в Лилле и Валансьенне на каторжных работах работают профессора Киевского университета, студентки Харькова и Минска. А в городе Запорожье в военных мастерских изнывают французские инженеры и рабочие, привезенные немцами из Парижа. Гитлер торгует рабами. Так, он послал на лесные работы в Финляндию поляков и на земляные работы в Польшу — словенов. Эльзасцы отправлены на Украину прокладывать немцам дороги. Бельгийские искусницы кружевницы роют землю в Литве. На улицах французских городов происходят облавы: немцы ловят работоспособных и гонят рабов на восток. Каждый день из Франции вывозят десять тысяч невольников. Плач матерей Гжатска как эхо раздается в Лионе, но это не эхо — это плачут матери Лиона.

«Только с годами чумы и мора в средневековье можно сравнить наше время», — пишет «Журналь де Женев». Когда-то один французский король сказал: «Я хотел, чтобы в горшке каждого моего подданного была курица». В Гжатском районе до прихода немцев было 37 тысяч кур, осталось 110... Недавно я прочитал в немецком экономическом журнале обстоятельную статью: об исчезновении в Европе яиц. Какой-то «герр доктор» разбирал вопрос о месте, которое занимали яйца в международной торговле, и меланхолично заключал: «Для Дании, Франции, для протектората необходимо найти новые продукты экспорта».

«Продукты экспорта» найдены: рабы. Но стоит отметить, что, обсуждая вопрос о причинах исчезновения яиц в Европе, немецкий «ученый» не отметил одной: солдат-куроедов.

Что едят люди в Европе? Французы уже съели все запасы кормовой репы, съели ворон, съели и воробьев. На юге едят траву, называя ее «салатом Лаваля», на севере едят желуди и толченую кору. В Греции обезумевшие от голода люди гложут кустарник. На улицах Афин бродят тени: это ученые и рабочие, художники и ремесленники. Их не берут на работу: они не в силах поднять лопаты. Они просят милостыни, и немецкие солдаты их пинают ногами, как собак. А собак больше нет, съедены.

Страшные болезни косят тех, кого оставили в своей стране рабовладельцы. Фашисты, как чумные крысы, принесли с собой заразу.

В некогда сытой, краснощекой Голландии, в стране какао «Ван Гутена», рост туберкулеза принял угрожающие размеры. В одной Гааге за первые 9 месяцев 1942 года отмечены 17 тысяч случаев заболевания острым туберкулезом.

Во Франции, по данным газеты «Сет жур», насчитывается один миллион больных острой формой туберкулеза. Число больных сифилисом возросло в 12 раз, число больных кожными заболеваниями — в 20 раз.

Нет мыла. Нет лекарств. Нет хлеба. В Греции от голода и эпидемий погибла треть населения. Дифтерит обошел Польшу и Чехословакию, прививок нет, и смертность среди детей достигает 60 процентов.

Еще страшнее жизнь европейцев, выкорчеванных немцами. Полмиллиона французских рабов уже умерли в Германии, 2 миллиона ожидают смерти. «Мы живем в страшном бараке среди кала и вшей. Нас кормят похлебкой из картофельной кожуры. Нас бьют палками по спине», — рассказывает француз, убежавший из Германии («Ле Докюман», март 1943 г.). Недавно немецкая газета «Данцигер форпостен» сообщила, что два серба были приговорены к тюрьме за «варварский поступок»: они съели котенка, принадлежавшего жительнице Данцига.

Европа заполнилась беспризорными. Корреспондент «Националь цейтунг» пишет, что во Франции ему приходилось встречать «толпы одичавших детей, которые с криком убегают при приближении к ним человека». В Париже в госпитале Сальпетриер находятся 286 девочек в возрасте от 9 до 14 лет, больных сифилисом. В Марселе были арестованы два мальчика, один восьми лет, другой одиннадцати, обвиняемые в ряде убийств. В Сербии беспризорные дети бродят группами по двадцать — тридцать. В Греции среди беспризорных детей отмечены случаи людоедства.

Нужно ли говорить о культурном одичании? Школы и университеты либо закрыты, либо обращены в рассадники гитлеровского невежества. В газете «Марсейез» описывается лекция «профессора» «Коллеж де Франс»: «Он долго объяснял, что неясно очерченный подбородок и волнистая линия овала свидетельствуют о нечистоте расы». Это происходит в тех самых аудиториях, где читали лекции математик Пуанкаре, физик Перрен, физик Ланжевен. Газета «Депеш де Тулуз» с грустью отмечает: «Среди юношей, сдавших выпускные экзамены, отмечена небывалая малограмотность». Книжный фонд чешских библиотек после гитлеровских «чисток» понизился на 70 процентов. Мне удалось повидать некоторые книги, изданные во Франции при немецкой оккупации. Я не стану говорить об идеях: даже книги, посвященные философии, полны скотоводческого пафоса, который обязателен в «нео-Европе». Я говорю о другом: эти книги написаны дикарями. Во Франции каждый школьник умел хорошо выражать свою мысль. Теперь во Франции даже «писатели» не умеют сказать того, что хотят. Тысяча дней — немалый срок. За тысячу дней можно многому научиться, можно и многому разучиться. Живя с волками, Европа разучивается говорить, она переходит на волчий вой.

Институт заложников, зрелище казней и пыток деформируют души слабых. Дети видят виселицы. Подросткам говорят: «Если ты выдашь отца, то получишь банку консервов и бутылку вина. Если ты скроешь отца, мы тебя поведем в гестапо, а там умеют загонять булавки под ногти». Террор деформирует людей. Некоторые становятся трусливыми. Некоторые патологически жестокими. Исчезают нормы поведения, колеблются основы любого общежития. Европа становится открытой для инфекции, для распада тканей, для анархии.

Европа не хочет умирать. Сражаются, обливаясь кровью, партизаны Франции и Югославии. Еще много непораженных клеток. Красные шарики борются с белокровием. Наследие веков, прекрасное прошлое Европы сопротивляется коричневой чуме. Можно спасти Европу. Но время не терпит. Наивно думать, что народы, выдержавшие тысячу дней, выдержат и другую тысячу. Этой весной перед защитниками жизни и культуры, перед всеми народами, воюющими против фашистской смерти, встает грозное слово: время!

Никто не сомневается в конечной победе антигитлеровской коалиции. Сталинград был блистательным началом. Красная Армия и поддерживающая ее страна показали духовную силу, решимость. Мы знаем, что вместе с союзниками мы нанесем последний удар гитлеровской военной машине. Но спящую красавицу нужно освободить до того, как она станет мертвой красавицей, — я говорю о плененной фашизмом Европе. Мало победить, нужно сохранить те живые силы, которые позволят виноградарям Бургундии снова насадить лозы, рыбакам Норвегии снова раскинуть сети, каменщикам Европы снова отстроить города и ученым донести до нового поколения полупогасший факел познания. Горькой будет победа, если во Франции не останется ни докторов, ни художников, ни виноделов, ни электротехников!..

Я видел в Смоленской, Орловской, Курской областях деревни, которые сохранились: немцы не успели их сжечь. Красная Армия спасла много ценностей от разрушения. Она спасла от физической или моральной смерти миллионы людей. Армии антигитлеровской коалиции должны спасти Европу, ее людей, ее культуру, ее душу. Есть нечто дорогое всем врагам фашизма. Ученые Оксфорда и Киева знают, что такое Сорбонна или институт Пастера. Конечно, Хемингуэй или Голсуорси не похожи на Алексея Толстого или на Шолохова, но я не мыслю Хемингуэя без Льва Толстого и Алексея Толстого без Диккенса. В Лондоне любят пьесы Чапека, но без живой и свободной Праги нет Чапека. Но без живой и свободной Франции американцы никогда не увидят картины Матисса или Марке. Как бы ни представлял себе тот или иной государственный мыслитель будущее европейских государств, оно может покоиться только на культуре, на нормах общежития, на человеческом достоинстве.

Из камня можно строить дома самых разнообразных стилей, но в пустыне нет камня. В пустыне песок, а из песка ничего не построишь.

Никогда еще весна так не томила старую Европу. Весна 1943 года встает перед Европой не только как смена времен года, как прилив космической жизни. Она встает как призыв к последней, решительной схватке, как начало воскресения.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   42

Похожие:

1943 Когда часы пробьют двенадцать icon«Все, дорогая Золушка, скоро часы пробьют полночь»
«Все, дорогая Золушка, скоро часы пробьют полночь», мягко, но настойчиво сказала Фея статистики. Пора возвращаться в реальную жизнь...

1943 Когда часы пробьют двенадцать iconТип положительного героя в русской драматической сказке 1930-50-х гг
«Голый король» (1934), «Снежная королева» (1938), «Тень» (1939), «Дракон» (1943) Е. Л. Шварца; «Двенадцать месяцев» (1943, переработана...

1943 Когда часы пробьют двенадцать iconСказка в нн – проза дошкольники, 1-2 класс Три желания для Белочки
Даше замечательный подарок-исполнение трех желаний. Первое желание она может загадать, когда ей исполнится семь лет, второе когда...

1943 Когда часы пробьют двенадцать iconНовогодний утренник «Встреча сказочных друзей» Ведущий
Мракопудра: Нет, я им так не сдамся. Надо действовать. Иначе Дед Мороз заведёт волшебным ключом новогодние часы, они пробьют 12 раз...

1943 Когда часы пробьют двенадцать iconДвенадцать месяцев
Богемии (Западная Чехия) на рубеже xviii—xix веков. По другой версии — это литературная обработка сказки известной чешской писательницы...

1943 Когда часы пробьют двенадцать iconНовости книгоиздания
«Минское гетто в 1941-1943 гг.: еврейское сопротивление и советский интернационализм», изданной Калифорнийским университетом (The...

1943 Когда часы пробьют двенадцать icon8 апреля в школе были проведены классные часы, посвященные Дню Катастрофы...
Второй Мировой войны. Символом еврейского Сопротивления стало восстание в Варшавском гетто в апреле 1943 года. В течение пяти недель...

1943 Когда часы пробьют двенадцать iconСценарий Новогоднего праздника. Ведущий
Новым годом! Сегодня мы собрались на необычный праздник, который называется «Двенадцать волшебных часов». Посмотрите на эти новогодние...

1943 Когда часы пробьют двенадцать iconС. Я. Маршак «Двенадцать месяцев»
Цели: Познакомить с художественными особенностями драматического произведения на примере пьесы-сказки Маршака «Двенадцать месяцев»,...

1943 Когда часы пробьют двенадцать iconКнига «Двенадцать месяцев». Ксерокопии эпической сказки С. Я. Маршака «12 месяцев»
Тема: Самуил Яковлевич Маршак. Пьеса-сказка «Двенадцать месяцев». Положительные и отрицательные герои пьесы



Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2018
контакты
ley.se-todo.com

Поиск