1943 Когда часы пробьют двенадцать






Название1943 Когда часы пробьют двенадцать
страница38/42
Дата публикации22.09.2013
Размер4.86 Mb.
ТипДокументы
ley.se-todo.com > Литература > Документы
1   ...   34   35   36   37   38   39   40   41   42

Утро мира

Свершилось! Она перед нами, не слово, не мрамор, горячая, живая, в гимнастерке, полинявшей от солнца и дождей, седая от пыли походов, с ленточками ранений на груди, самая прекрасная и самая любимая, наша Победа!

Отгремели последние залпы, и после долгих лет Европа обрела великий дар — тишину. Впервые матери могут спокойно ласкать своих детей — на колыбели больше не ложится тень смерти. Расцветают цветы, прорастают зерна, подымаются нивы, их не растопчут гусеницы танков. И в необычной тишине этого утра салютуют победе миллионы взволнованных сердец.

От смертельной опасности Красная Армия спасла человечество. Я не стану омрачать этот час картинами фашистских злодеяний; да и нет в том нужды: бывает горе, которое длиннее жизни. Мы не забудем пережитого, и в этом — порука мира. Он стоит на часах, ограждая будущее, солдат Сталинграда; он все видел, он все помнит, и он знает, что фашизму — конец.

Как крысы, метались последние немецкие фашисты по подземным ходам Берлина, по щелям, по трубам. Есть в этой картине глубокое значение: чумные крысы, потрясенные торжеством света, пытаются продлить ночь. Они еще скребутся, пищат, грозят своим ядом в различных подпольях Старого и Нового Света. Но им не будет спасения: слишком стосковались люди по свету, по правде, по разуму.

Теперь все народы знают, что делали гитлеровцы. Это было попранием человеческого достоинства, ужасом, одичанием. И все народы теперь понимают, от какой судьбы спасла их Красная Армия. Наш мирный, наш добрый народ пошел на все жертвы, только чтобы не было такого попрания человека. Четыре года землепашцы и литейщики, строители и агрономы, горняки и учителя, лесорубы и механики, зодчие и студенты, люди, влюбленные в мирный труд, героически сражались против хищных захватчиков. В нашу страну вторглась самая мощная армия мира. Мы помним то лето, лязг вражеских танков и плач крестьянских телег, дороги Смоленщины, кровь детей, клятву: выстоим! Мы помним лето сорок второго, горький дух полыни, горечь и обет: отобьем! Мы победили потому, что крепкие советские люди, когда судьба их искушала малодушным спасением, умирали, но не покорялись. Мы пришли в Берлин потому, что на смену павшего тотчас приходил другой, потому что советские воины защищали каждый холмик, каждую ямку родной земли, потому что были подмосковные огороды, и пригороды Ленинграда, и камни Севастополя, и тракторный Сталинграда, и Курская дуга, и партизаны, и девушки «Молодой гвардии», и заводы, выросшие на пустырях, и четыре года жизни народа-подвижника. Долго мы боролись один на один против огромной силы Германии. Что стало бы с детьми канадского фермера или парижского рабочего, если бы русский боец, хлебнувший горя на Дону, не дошел до Шпрее? Мы спасли не только нашу Родину, мы спасли всечеловеческую культуру, древние камни Европы и ее колыбели, ее тружеников, ее музеи, ее книги. Если суждено Англии породить нового Шекспира, если будут во Франции новые энциклопедисты, если мы дадим человечеству нового Толстого, если воплотятся в жизнь мечты о золотом веке, то это потому, что солдаты свободы прошли тысячи верст и над городом тьмы водрузили знамя вольности, братства, света.

Казалось, нет границ у той ночи, которая легла на мир; но границы были — советское сознание, советская совесть. Кто обуздал фашистов, сжигавших книги? Печатники Москвы и Ленинграда. Кто победил детоубийц? Сибиряки и белорусы, строившие детские ясли. Кто поверг фашизм? Народ, который исповедует братство, мирный труд, солидарность всех трудящихся.

Югославы, поляки, чехословаки знают, кто принес им свободу: перед ними могилы советских братьев. Но и далеко от нашей земли, в Париже, в Осло, в Брюсселе, в Милане люди благословляют Красную Армию: она ведь нанесла самый страшный удар тюремщикам Европы. С нами сражались рука об руку наши доблестные союзники, и верность победила коварство: фашистская Германия капитулировала.

Всем народам найдется свое место под солнцем. Будет жить и немецкий народ, очистившись от фашистской скверны. Но нет и не будет на земле места фашистам: это наша клятва, клятва победителей. Свободные люди, мы никого не хотим поработить. Не хотим мы поработить и немцев. Мы хотим иного: выжечь страшную язву, спасти детей от возврата коричневой чумы.

Открывается новая эра: пахарей и каменщиков, врачей и архитекторов, садоводов и учителей, книжников и поэтов. Омытая слезами весны, израненная, лежит Европа. Много нужно труда, упорства, дерзаний духа и воли, чтобы залечить все раны, чтобы двадцатый веж, выбравшись из окровавленного рва, куда загнали его фашисты, снова зашагал к счастью. Смелость, одаренность, совестливость нашего народа помогут миру встать на ноги. Кончилось затемнение — не только городов, но и сознания. И в утро победы мы с гордостью повторяем: да здравствует свет!

Не раз мы слышали высокие слова: «Вечная слава героям, павшим в боях за свободу и независимость нашей Родины!» Глядя на зеленые и рубиновые ракеты, мы думали о тех, чья слишком короткая жизнь озарила дорогу народа. Бессмертны погибшие, и где бы ни были те могилы, на Кавказе или у Альп, перед ними снимет шапку прохожий: им он обязан своим дыханием. И много лет спустя дети будут говорить о годах большого горя и большой славы, как о своих истоках: ведь те, что погибли, спасли внуков и правнуков.

В это утро мира мы думаем об одном человеке, к нему обращаются взоры всех. Не только в военном гении дело, не только в зоркости, которая позволяет капитану провести корабль через страшный шторм. Сталин для нас больше — он как бы пережил горе каждого из нас и с каждым вместе сражался и побеждал, и не одно сердце бьется под его солдатской шинелью, а двести миллионов сердец. Вот почему имя Сталина не только у нас, во всем мире связано с концом ночи, с первым утром счастья.

Скоро обнимут мужья жен, сыновья матерей. Зазеленеют поля у Понар, у Корсуни, у Мги — там, где лилась кровь и бушевал огонь. Трудно найти слова, чтобы сказать о таком счастье.

Ты победила, Родина!

10 мая 1945 г.
Победа человека

Сквозь слезы счастья израненная земля улыбается весне. Улыбается человек. Он был на краю гибели. Не будем преуменьшать пережитую опасность: враг был очень силен, ожесточенно сражался и сдался он только тогда, когда не мог не сдаться. Если мы победили такого врага, если прошли от Волги до Эльбы, то не потому, что нам было легко идти. Нет, мы прошли потому, что правда сильнее лжи.

Представитель германского командования на вопрос, согласен ли он капитулировать, ответил: «Да!» Он ответил «да» 8 мая 1945 года... Несколько иначе он думал в 1941 или в 1942 году. Последний разговор произошел в Берлине, уже покоренном Красной Армией: дело решило оружие. Много писали о ключах Берлина. Мы ворвались в этот город без ключей. А может быть, был ключ у каждого из нас: большая любовь и большая ненависть. Мы поняли, что должны прийти в Берлин, давно — когда увидели первого ребенка, убитого фашистами. Мы знали, что гитлеровская Германия сдастся, когда у нее не будет больше выбора, и мы решили лишить ее выбора. Мы решили это в тот самый час, когда услышали заносчивые крики захватчиков, которые клялись стереть с лица земли Россию. Медленно шагает справедливость, извилисты, порой непонятны ее пути. Но час настал, и справедливость восторжествовала.

В эфире носятся песни, возгласы радости и слово «свобода» на сорока языках. В нашей славной Москве, в Лондоне у Трафальгар-сквер, в Париже на Елисейских полях, в Нью-Йорке, и в милой Праге на Вацлавском наместье, и в израненной, но живой Варшаве, и в воскресшем Загребе, и в Милане, который показал свою душу, достойно наказав дуче, и в Осло у статуи Ибсена, и в Брюсселе перед древней ратушей — повсюду люди празднуют победу. Народы Европы узнали всю меру горя, всю глубину унижения. Они жили без воздуха и без света. И правильно сказал один норвежец: «Мне радостно и больно глядеть на солнце, потому что я вышел из могилы...»

Хуже могилы был «новый порядок» Гитлера. Может быть, наши внуки удивятся, прочитав об этих страшных годах. Они спросят: правда ли, что миллионы людей были вырваны из земли, как деревья, а другие миллионы убиты, правда ли, что палачи отбирали людей иного происхождения и душили их газами, правда ли, что существовало государство, где к человеку подходили как к племенному быку, что это государство поработило десять других государств, что его ученые изобретали усовершенствованные способы умерщвления детей и стариков, что пеплом сожженных девушек удобряли огороды тюремщиков, а из волос мучениц изготовляли гамаки, из кожи убитых делали переплеты и абажуры? Мы не станем гадать, было ли это, мы помним все и, даже если хотели бы забыть, не смогли, — ведь было это на нашей земле и с нашими близкими. Это было также и в других странах, и понятно, что все народы проклинают годы гнета, что все народы благословляют наш народ.

Я не хочу преуменьшать роли наших доблестных союзников, они по праву заняли свое место за столом победителей. Мы знаем, как стойко вели себя жители Лондона, как доблестно сражались солдаты Великобритании и в Ливии, и в Италии, и в Голландии. Мы ценим силу и смелость народа Америки. Мы помним, что подлинная Франция не сложила оружия и что ее солдаты прошли от Бир-Хакейма до Ульма. У нас были боевые друзья. И все же весь мир видит в нашем народе освободителя. Дело не в том, что у нас много земли, — земля велика; дело в том, что много, очень много могил на советской земле; на этой земле был дан великий бой врагу, и не в Африке, и не на другом месте дрогнул колосс германской армии, а на маленьком отрезке земли — у Сталинграда. Дело не в том, что нас много, — на свете много людей; тяжбу между правдой и ложью решила не арифметика; дело в природе советского человека.

У статуи Самофракийской победы нет лица: оно погибло; и лицо заменяют движение тела, крылья. У нашей победы есть лицо; это лицо простое и одухотворенное, живое, человеческое лицо. Тот, кто хочет понять, как люди победили фашизм, должен разглядеть лицо нашей победы. 1945 год нельзя понять, не вспомнив 1941 год. Те черные дни были истоком нашего счастья. К тому времени Германия овладела многими странами, обратила многие народы в рабство и, мощная, хорошо вооруженная, тщательно подготовленная к нападению, решила сокрушить Советский Союз. Мы победили потому, что выстояли; мы победили потому, что немцы двигались на восток, завязая в трупах своих однополчан, потому, что боец шел с бутылкой против танка, девушка, жертвуя молодой своей жизнью, поджигала военный склад, десять артиллеристов задерживали на день армию противника, раненые не уходили с поля боя, пехотинцы, когда кончались патроны, били прикладом, прикрывали собой амбразуру дотов, летчики — таранили врага, а радисты передавали: «Огонь на меня». Мы победили потому, что народ жил одним: той победой, которая теперь стала поцелуями, надрезанным хлебом, огнями в окнах и огнями глаз. Мы победили потому, что машинисты вели по трое суток эшелоны без отдыха, потому, что рабочие, выгрузив где-то на пустырях станки, тотчас становились на работу; женщины подымали тяжелые бруски и, оставшись без мужей, в селах кормили фронт; и четыре года люди не хотели думать ни о чем другом, как о победе. И если спросит чужестранец, как смог наш народ вынести такое, мы ответим: не в «крови» суть, не в колдовстве, есть объяснение — у нас много народов и один народ, называем мы его советским. В этом разгадка. Он победил потому, что был движим высокими чувствами, любовью к правде, потому что зверства гитлеровцев глубоко возмутили его совесть, потому что Человек не мог вытерпеть подобного попрания человеческого достоинства.

Мы выиграли войну потому, что мы ненавидели захватническую войну и хотели уничтожить ее носителей, ее вдохновителей, ее приверженцев.

Мы поставили на колени гитлеровскую Германию, потому что мы были народом скромным и никого не хотели унижать, покорять и умалять. Боец прошел от Кавказа до Берлина и вошел в Берлин, потому что он верил в книгу, а не в «фау»; и учитель из Пензы, который теперь — комендант одного из саксонских городов, не кричал, что Пушкин — это хорошо, а Гете — это плохо, он гордился тем, что Пушкин любил Гете. Скромность и справедливость оказались сильнее спеси. Когда мы увидели на нашей земле захватчиков, мы были одни. Англичане тогда еще были у себя на острове. Америка тогда еще не вступила в бой. Франция была повержена. А у Германии в те дни было очень много «союзников». Эти «союзники» потом хорошо рассчитались с немецкими фашистами — в Софии и в Милане, в Братиславе, в Загребе. Мы победили, потому что наш Союз — это действительно союз народов, и нет в нашей стране людей высшей и низшей расы. И мы разбили изумительную военную машину Германии, потому что машина без человека — это лом, и только лом; нельзя заменить сознание техникой. На нашей стороне было то человеческое дерзание, которое древние выразили в легенде о Прометее: мы несли факел века, его-то мы отстояли от тьмы.

Победила коалиция свободных народов. Впереди шел наш народ, и в этом порука, что победа не останется только событием военной истории, что в Европе восторжествуют начала свободы и братства. Если бы наша победа была лишь победой одного из государств, ей бы так не радовались другие народы. А когда передают по радио манифестации в Париже, в Лондоне, в Нью-Йорке, я все время слышу слово: «Сталин! Сталин!» Почему же лондонские студенты, парижские рабочие и клерки Нью-Йорка радуются, что победил Сталин? Они видят в этом спасение своих детей от новых Майданеков, от новых «фау», от реванша германской военщины, от рецидива фашистского бешенства, от крови и слез страшного пятилетия. И я не знаю, что показательнее — радость народов или дрожь мадридского палача Франко, который видит, что пепел Герники стал пеплом Берлина и что пигмеям фашизма не устоять после крушения фашистского колосса.

Начинается новый день мира. Нелегким он будет: слишком много пережито. Могилы зарастут травой, но в сердцах останется зияние: не забыть погибших. Трудно будет отстроить города, юношам трудно будет наверстать потерянное. И все же какое это радостное утро! Ведь спасено главное: право дышать не по фашистской указке, право не склонять голову перед «высшей расой», право быть человеком; спасено кровью, потом, отвагой советского народа. Отгремел последний выстрел. В непривычной тишине можно услышать, как летит жаворонок, как дышит ребенок... И сквозь слезы улыбается земля — победе Человека.

16 мая 1945 г.
Мораль истории

Как известно, одна из «звезд» Нюрнбергского процесса, «престолонаследник» фюрера Рудольф Гесс, пытается выдать себя за невменяемого. Для этого он остановился не на мании величия (поздно), не на вульгарном слабоумии (обидно), а на потере памяти; амнезия показалась ему болезнью по сезону. Когда Гессу показали фильм — фашистский парад в Нюрнберге, заместитель фюрера не узнал самого себя. Эксперты подвергли его тщательному обследованию, и вот к какому заключению пришли крупнейшие психиатры: «Мы считаем, что поведение подсудимого стало им применяться в качестве защиты при условиях, в которые он попал в Англии, это поведение теперь частично стало привычным и будет продолжаться до тех пор, пока он будет находиться под угрозой наказания».

Эксперты указывают, что Гесс впервые «потерял память», узнав о катастрофе немецкой армии под Сталинградом. Пока немцы завоевывали мир, Гесс хорошо помнил и про свои титулы, и про свои доходы. Он вспомнил, что можно не помнить, только тогда, когда на фашистов нашлась управа. Потом ему надоело разыгрывать больного, и он «вылечился». Он снова «заболел», когда Красная Армия вступила в Германию. Услышав о боях в Восточной Пруссии, Гесс решил забыть все раз и навсегда.

Он не одинок в этом желании: фон Риббентроп недавно заявил, что, будучи существом чрезвычайно нервным, он принимал бром и потерял память. Услышав заявление Риббентропа, Гесс не выдержал, рассмеялся: его развеселил плагиатор.

Я говорю об этом не потому, что меня интересуют уловки того или иного злодея. Беспамятство Гесса и полубеспамятство Риббентропа представляются мне глубоко символичными: разбитый фашизм ссылается на потерю памяти. Если вы спросите рядового злодея, который жег хаты в Белоруссии и убивал детей, что он делал в годы войны, он вдохновенно ответит: «Сажал картофель» или «Разводил гусей». Случайно уцелевший в разбитом Нюрнберге военный завод изготовляет теперь портсигары-сувениры с надписью: «На память о Нюрнбергском процессе», и конечно же директор не помнит, что еще недавно завод выпускал танки...

Мнимые больные, вероятно, надеются, что потерей памяти заболеют не только преступники, но и жертвы: много дали бы Гесс и Риббентроп за то, чтобы народы забыли страшные годы. Но народы помнят все, и страница за страницей разворачивается в Нюрнберге история низости, свирепости, злобы.

В чем значение Нюрнбергского процесса? Бывают судебные разбирательства, приковывающие внимание своей запутанностью, состязанием сторон, зыбкостью улик или личностью подсудимых. Все человечество вынесло свой приговор над фашизмом задолго до Нюрнбергского процесса. Да и процесс этот стал возможным только потому, что народы, возмущенные злодеяниями фашистов, поклялись уничтожить зло. Мы слышим летопись зла, которую знаем наизусть, — не чернилами написана она, а кровью, — кровью наших близких. Мы слышим книгу, содержание которой нам известно.

Что касается личностей подсудимых, то что о них сказать? Перед нами мелкие злодеи, совершившие величайшие злодеяния. Каждый из них душевно и умственно настолько ничтожен, что, глядя на скамью подсудимых, спрашиваешь себя: неужто эти злобные и трусливые выродки обратили Европу в развалины, погубили десятки миллионов людей?

Но если для созидания нужен гений, для разрушения его не требуется: убить Пушкина мог и дегенерат, сжечь книги Толстого мог и дикарь. Люди, которых судят в Нюрнберге, духовно и морально не возвышаются над сотнями тысяч им подобных, от рядовых фашистов они отличаются только большей алчностью, большей жестокостью, концентрацией злой воли.

На скамье подсудимых не только два десятка кровожадных гангстеров, на скамье подсудимых фашизм, его волчья идеология, его коварство, его аморальность, его спесь и его ничтожество. Если люди из всех стран мира съехались в разрушенный Нюрнберг, то не только для того, чтобы присутствовать при примерном наказании двадцати преступников, но и затем, чтобы, развернув перед народами кровавый свиток — сверхисторию невиданного злодеяния, спасти детей от возврата чумы. Мы глядим на развалины и мечтаем о городах будущего. Мы видим маски детоубийц, и мы думаем о колыбелях.

Я не знаю, почему в свое время гитлеровцы облюбовали Нюрнберг: здесь они устраивали свои съезды, здесь маршировали автоматы с автоматами, которые потом вытоптали сады Европы. Одни говорят, что Нюрнберг был городом древностей, и фашисты хотели связать свои дела если не с живописью фюрера, то с историей былых завоеваний. Другие уверяют, что Нюрнберг был просто узловой станцией с изрядным количеством гостиниц. Добавляю, что некогда Нюрнберг славился своими палачами. Был в этом городе музей средневековых пыток. Может быть, он привлек внимание изуверов двадцатого века?

Избрав Нюрнберг, точнее, то, что было когда-то Нюрнбергом, для Международного военного трибунала, Объединенные Нации решили судить злодеев в городе, где готовились их злодеяния. Геринг старается прикинуться беспечным, не понимающим, почему его обидели. Он заявил репортерам, «что ответствен только перед немцами». Что же, пусть, глядя на развалины Нюрнберга, Геринг вспомнит, не он ли обещал немцам, что ни одна вражеская бомба не упадет на немецкие города. Пусть вспомнят и он, и его коллеги слова фюрера: «Только немец будет впредь носить ружье, но не русский, не поляк и не чех». Перед зданием трибунала стоят с ружьями русские гвардейцы. Так, а что делает «народ господ» среди развалин Нюрнберга? Подают кофе, чистят сапоги, белят стены трибунала (это легче, чем обелить себя в глазах мира).

Я не сказал бы, что подсудимые чересчур удручены. Обстановка суда их успокаивает: они ведь привыкли к своим «судам», где с обреченными разговаривали не юристы, а мастера заплечных дел.

Утром до начала заседания подсудимые оживленно беседуют друг с другом, Геринг старается развеселить Деница, Розенберг советуется с Франком, Папен обучает Бальдур фон Шираха. В такие минуты им кажется, что ничего не приключилось, они собрались в передней у фюрера и обсуждают, какую страну зарезать. Потом ими овладевает страх: ведь впереди не трофеи и не ордена, а два столба с перекладиной. И сразу стареет на двадцать лет Риббентроп, нервно чешется Штрейхер, а у Розенберга отвисает нижняя челюсть. Они живут в лихорадке от иллюзорных надежд на спасение до животного ужаса. Никто из них не думает о немецком народе, и никакие былые титулы не скроют одного: перед нами гангстеры, пойманные с поличным, гангстеры, которые двенадцать лет разыгрывали государственных деятелей. Каждый из них, как вульгарный «фриц», взятый в плен, пытается свалить все на фюрера. Кейтель, один из столпов третьего рейха, прикидывается рядовым солдатом: он, дескать, только выполнял приказы, а фон Риббентроп клянется, что дипломаты Гитлера не отвечают за солдат Гитлера.

Я их увидел на скамье подсудимых! Об этом часе я думал под Ржевом, у горевшего Брянска, в Киеве — перед Бабьим Яром, в Минске и в Вильно. Я гляжу на них, и я вспоминаю их дела — улицы Парижа, по которым шли солдаты Кейтеля, наших девушек, затравленных Заукелем, горе Польши, там резвился Франк, пепел Белоруссии и Украины — там свирепствовал Розенберг. Только ли восемь судей их судят? Нет. В нюрнбергском зале мои братья, мои сестры, пленные, уморенные голодом, дети, задушенные в душегубках, тени Майданека, Освенцима, Треблинки и кровь заложников, и пепел русских городов, и черная рана Ленинграда. Судит человечество, и судит каждый.

В судебном зале барельеф: Адам и Ева. Может быть, немецкие воришки, которых когда-то здесь судили, и думали о грехопадении. Эти же изверги не нуждаются в таком напоминании: они хорошо знают, что делали, — этих никто не соблазнял, они сами соблазнили миллионы своих соотечественников. Когда Геринга спросили, какую должность он занимал в третьем рейхе, он стал считать по пальцам свои титулы, а насчитав десять, усмехнулся: «хватит!» Он не забыл упомянуть, что он был «начальником имперского лесного управления» и «председателем имперской охоты». Зато он умолчал о тресте «Герман Геринг».

С этим толстым шутом связаны все преступления фашизма — от поджога рейхстага до поджога Европы. Обучая фашистских недорослей, как убивать беззащитных, Геринг говорил: «Всю ответственность я беру на себя». Теперь он жаждет одного: уйти от ответственности. Он думает изумить если не мир, то по крайней мере журналистов своей любезностью, он швыряет улыбки и вздохи, как прежде он швырял на мирные города фугаски. Он кротко жует галеты. Может быть, мы забыли, как он деловито сожрал Чехословакию? Не он ли организовал голод в захваченных немцами странах? Не он ли объел, раздел и разул Европу? Еще в довоенное время он назвал одну из своих статей «Искусство нападать». Теперь то и дело он шлет взволнованные записочки своему адвокату: он изучает новое искусство — он защищает не Германию, а себя, толстого Германа. Автор знаменитой «Зеленой папки», он хотел превратить Россию в немецкую колонию. Теперь он внимательно смотрит на погоны советских офицеров. Этот предводитель фашистских орд — к тому же тривиальный воришка. В 1940 году, когда немцы только-только начинали обирать Европу, Геринг уже хвастал перед Розенбергом: «У меня самая богатая коллекция живописи и скульптуры». Он сжигал города, но свозил в свой дом картины, он вешал девушек, но собирал статуи нимф. Несмотря на тюремный режим, он тучен: пиявка, нажравшаяся крови, и не веревку придется для него приготовить, а солидный морской канат.

Психующего Гесса фашисты называли «совестью нацистской партии». Как будто может быть совесть у бессовестных! Во время заседаний Гесс читает полицейские романы: он слишком хорошо все помнит, этот беспамятный, и рассказами о чужих преступлениях хочет отвлечь себя от своих. Глядя на советский флаг рядом с английским, он, наверное, вспоминает майскую ночь и прыжок в Шотландии. Он думал пить русскую водку и курить английские сигареты. Вместо этого его приволокли в Нюрнберг. Что же ему делать, как не прикидываться Рудольфом Непомнящим?

Бывший фельдмаршал Кейтель — типичный солдафон: квадратное лицо, квадратные манеры. Он верно служил своему фюреру, и немецкие генералы, сидя в гитлеровской лакейской, называли фельдмаршала «лакейтелем». Однако он был не простым лакеем, ему незачем прибедняться: невинных он истреблял не по приказу, а по вдохновению. Он разработал план коварного нападения на Советский Союз: «план Барбаросса». Стоит отметить, что, как гангстеры, фашистские главари, подготовляя свои кровавые дела, называли их по-блатному. Если вторжение в Россию было «планом Барбаросса», то захват Австрии именовался «планом Отто», захват Польши — «делом Гиммлера», а готовившееся с помощью генерала Франко нападение на Гибралтар обозначалось: «предприятие Феликс». Кейтель приказал «стереть Петербург с лица земли». Он ввел клеймение советских военнопленных. Он изрек: «На Востоке человеческая жизнь ничего не стоит». Однако он высоко ценит свою жизнь: убийца миллионов хочет задержаться на земле, но земля под ним расступается.

Вряд ли во многом уступает Кейтелю генерал Йодль. Этот тоже говорил, что Россию нужно усмирить огнем и свинцом. Теперь он нервно позевывает и прячется за широкую спину Кейтеля. И его заметят. Семь лет тому назад в Нюрнберге Йодль начал свое восхождение: здесь он разработал план захвата Чехословакии. Пусть он и кончит в Нюрнберге.

Иоахим фон Риббентроп забыл все изыски прошлого. Будучи коммивояжером, он походил на жулика, будучи дипломатом, он походил на коммивояжера: он всегда опаздывал в осознании своего положения. Теперь он предвосхищает близкое будущее: он еще только подсудимый, а уже похож он на повешенного. Правда, порой он оживает, хочет выдать себя за дипломата. Это наивно: перед нами гангстер. Подготовляя захват Австрии, Чехословакии, Польши, он скрывал под дипломатическим мундиром и отмычку. Ему принадлежат достаточно откровенные слова: «Хлеб и сырье России нас вполне устроят»... Он ответит за этот хлеб: на него показывают пальцами миллионы свидетелей — матери, потерявшие сыновней, вдовы, сироты, вся Россия.

Альфред Розенберг считался у фашистов «специалистом по русским делам». Это теоретик разбоя, философ грабежа. Вор еще не виданного в истории масштаба, он философствовал: «Через двадцать или через сто лет сами русские поймут, что Россия должна была стать жизненным пространством для Германии». Он грабил и оптом, и в розницу. Он вывозил пшеницу из России, но не брезгал и мелочами, — так, например, он позаботился о том, чтобы у евреев вырывали золотые зубы «за час или за два до операции» (так называли фашисты массовые казни). Это соперник Геринга: он тоже обожает произведения искусства. Он организовал целое воровское предприятие «Эйнзацштаб Розенберга» — вывозил из захваченных стран книги, полотна, статуи.

Можно продолжить галерею «эстетов»: палач Польши Ганс Франк, лысый и отвратительный человечек, в свою очередь стащил картину Леонардо да Винчи. Он говорит: «Я затрудняюсь сказать, сколько стоит эта картина, — я не знаток, да и цены на такие вещи меняются, но это стоящая вещица...» Франк организовал знаменитые «лагеря смерти», он истребил миллионы поляков и евреев. Он составил восторженный отчет об уничтожении варшавского гетто, сообщал, что канализационные трубы, в которых укрывались спасшиеся, он затопил водой. Он не забывал о барышах: считал, сколько пар штанов он получил после уничтожения гетто, и добавлял: «Из-под развалин может быть извлечен металлический лом». Конечно, теперь он валит все на Гиммлера: он, видите ли, не казнил, он только «переселял» с земли в землю. Он скромен: «Я был только административным карликом». Этот карлик за день пожирал десятки тысяч людей. На заседаниях он присутствует в больших дымчатых очках, и только раз я увидел его глаза: глаза хорька в капкане.

Юлиус Штрейхер похож на старую жабу. На его совести миллионы евреев всех европейских стран. Он разводит руками: помилуйте, разве он убивал! Он только хотел переселить евреев в Палестину. А его не поняли... Я — сторонник Герцля и сионист! Трудно придумать ложь глупее и трудно представить себе физиономию гнуснее. Я хотел бы забыть эту жабу, когда ее, как Франка, как прочих злодеев, «переселят» в землю.

Вот тупой молодчик Бальдур фон Ширах, бездарный виршеплет и организатор «гитлерюгенд». Бычья шея, фаянсовые глаза. Он еще недавно говорил: «Мы все смертны, только Гитлер бессмертен». Теперь он придерживается другого мнения: хочет жить. Он называл планы фюрера «идеями полубога», теперь он говорит: «Идеи фюрера были порой идиотическими».

Вот старый мюнхенский полицай Вильгельм Фрик с рыбьими глазами. Он был министром внутренних дел, и до 1943 года сам Гиммлер подчинялся ему. Вот палач Голландии — Зейсс-Инкварт, специалист по заложникам. Вот главный торговец рабами, рыжий Заукель. Вот палач Чехословакии фон Нейрат. Гитлер ему сказал: «Вы человек современный, то есть хладнокровный, и справитесь с чехами». И что же, фон Нейрат начал хладнокровно убивать чехов.

Они все были «современными», — не моргая, душили детей. Только время их кончилось, страшное время. В 1937 году Геринг говорил, что немцы будут воевать «по расписанию» и закончат захват чужих стран к 1945 году. Он не ошибся в дате; он ошибся в результате: недаром Красная Армия воевала четыре лютых года, — она изменила немецкое расписание, и в 1945 году сверхчеловеков взяли за шиворот. Вот они на скамье подсудимых.

Чувствуешь горячее дыхание истории. Повесят преступников: того требует совесть. Но осудят не только фашистов — осудят и фашизм. Осудят тех, кто его породил, и тех, кто хочет его воскресить, — его предтеч и его наследников. Народы слишком много пережили горя, они не сводят глаз с Нюрнберга. Здесь и старая черногорка, детей которой немцы сожгли, и друзья Габриеля Пери, и та женщина из Мариуполя, которая говорила мне, что, когда ее дочку немцы раздели, девочка плакала: «Холодно, дяденька, я не хочу купаться», а «дяденька» ее закопал живой, здесь и вдова русского солдата, здесь и дети из Лидице, здесь все, здесь все мои близкие, все друзья, люди, в ком есть сердце, и все они говорят: «Уберите с земли фашистов! Уберите из душ, из голов миазмы фашизма. Пусть будут колосья, и дети, и города, и стихи, и пусть будет жизнь! Смерть смерти!»

НЮРНБЕРГ, 30 ноября 1945 г.
1   ...   34   35   36   37   38   39   40   41   42

Похожие:

1943 Когда часы пробьют двенадцать icon«Все, дорогая Золушка, скоро часы пробьют полночь»
«Все, дорогая Золушка, скоро часы пробьют полночь», мягко, но настойчиво сказала Фея статистики. Пора возвращаться в реальную жизнь...

1943 Когда часы пробьют двенадцать iconТип положительного героя в русской драматической сказке 1930-50-х гг
«Голый король» (1934), «Снежная королева» (1938), «Тень» (1939), «Дракон» (1943) Е. Л. Шварца; «Двенадцать месяцев» (1943, переработана...

1943 Когда часы пробьют двенадцать iconСказка в нн – проза дошкольники, 1-2 класс Три желания для Белочки
Даше замечательный подарок-исполнение трех желаний. Первое желание она может загадать, когда ей исполнится семь лет, второе когда...

1943 Когда часы пробьют двенадцать iconНовогодний утренник «Встреча сказочных друзей» Ведущий
Мракопудра: Нет, я им так не сдамся. Надо действовать. Иначе Дед Мороз заведёт волшебным ключом новогодние часы, они пробьют 12 раз...

1943 Когда часы пробьют двенадцать iconДвенадцать месяцев
Богемии (Западная Чехия) на рубеже xviii—xix веков. По другой версии — это литературная обработка сказки известной чешской писательницы...

1943 Когда часы пробьют двенадцать iconНовости книгоиздания
«Минское гетто в 1941-1943 гг.: еврейское сопротивление и советский интернационализм», изданной Калифорнийским университетом (The...

1943 Когда часы пробьют двенадцать icon8 апреля в школе были проведены классные часы, посвященные Дню Катастрофы...
Второй Мировой войны. Символом еврейского Сопротивления стало восстание в Варшавском гетто в апреле 1943 года. В течение пяти недель...

1943 Когда часы пробьют двенадцать iconСценарий Новогоднего праздника. Ведущий
Новым годом! Сегодня мы собрались на необычный праздник, который называется «Двенадцать волшебных часов». Посмотрите на эти новогодние...

1943 Когда часы пробьют двенадцать iconС. Я. Маршак «Двенадцать месяцев»
Цели: Познакомить с художественными особенностями драматического произведения на примере пьесы-сказки Маршака «Двенадцать месяцев»,...

1943 Когда часы пробьют двенадцать iconКнига «Двенадцать месяцев». Ксерокопии эпической сказки С. Я. Маршака «12 месяцев»
Тема: Самуил Яковлевич Маршак. Пьеса-сказка «Двенадцать месяцев». Положительные и отрицательные герои пьесы



Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2018
контакты
ley.se-todo.com

Поиск